Monday, August 11, 2014

All Brahms, by the (Smaller) Numbers Mostly Mozart, With the Conductor Paavo Jarvi

Mostly Mozart Paavo Jarvi conducting the Deutsche Kammerphilharmonie Bremen at Alice Tully Hall.CreditRuby Washington/The New York Times

The Mostly Mozart Festival has been offering more varied fare lately, but plenty of it still looks staid. At first glance, an overture-concerto-symphony program of Brahms, Brahms and Brahms — with encores of Brahms — appears conservative. But it didn’t turn out that way with Paavo Jarvi and the Deutsche Kammerphilharmonie Bremen, who stormed through this Thursday concert at Alice Tully Hall with a rare intensity.

This team has impressed with vital, refreshing accounts of Beethoven symphonies influenced by the “historically informed performance” movement. A fashion for smaller orchestras, faster tempos and leaner sounds has changed the way audiences expect to hear the Classical repertoire in which Mostly Mozart specializes. The same can’t be said of Brahms, despite the efforts of conductors like Roger Norrington, whom Mr. Jarvi called “one of the great musical revolutionaries” in a recent Gramophone article.

Still, chamber orchestras like the Kammerphilharmonie are now justifiably tackling Brahms symphonies, with or without period trappings. Brahms himself conducted these works with remarkably varied forces, sometimes with fewer than 50 players, occasionally with over 100.

I’ve found that smaller orchestras can bring revelatory clarity and physical dynamism to this music. Three years ago at the London Proms, I heard Bernard Haitink lead the Chamber Orchestra of Europe in scintillating, intricate readings of the Third and Fourth Symphonies. Last year at Lincoln Center, Thomas Dausgaard and the Swedish Chamber Orchestra gave a bold account of the First.

None of those performances had anything like the fresh, commanding force of this Symphony No. 2. At the work’s premiere in 1877, the Vienna Philharmonic probably fielded nearly double the 51 players of the Kammerphilharmonie.

But beyond academic debate, numbers only matter in relation to the size of any given theater. Alice Tully Hall suited the Kammerphilharmonie well, helping it sound rich and powerful, even though vibrato was reserved for more lyrical moments. Transparent textures allowed unusual, chatty woodwind details to contribute to the raucous finale.

What made this performance extraordinary was Mr. Jarvi’s pliant pacing. As the musicologist Walter Frisch writes, “Brahms favored and himself employed considerable elasticity of tempo,” but few now dare the extremes of early-20th-century conductors like Max Fiedler and Wilhelm Furtwängler.

Mr. Jarvi did. It’s a brave strategy. One false move can render whole movements incoherent. When it works, when it sounds spontaneous and innate to the music rather than imposed upon it, symphonic development is raised to another level of drama. With risk came reward in this dark, ultimately triumphant reading from Mr. Jarvi and his virtuosic orchestra.

The “Academic Festival Overture” began the concert at a lively romp. The Piano Concerto No. 1, with the soloist Lars Vogt, was less convincing. There was too much flexibility and idiosyncrasy to go around, despite the affinity among pianist, conductor and orchestra. Mr. Vogt’s playing was dreamily effective in the slow movement, but alternately square and fussy elsewhere.

His encore, a waltz, benefited from greater restraint. And Mr. Jarvi led suave, showy encores of two “Hungarian Dances.”

A Brahms Revelation Happened Last Night

The Estonian-American conductor Paavo Järvi (CREDITPHOTOGRAPH BY HIROYUKI ITO/GETTY)

Johannes Brahms’s First Piano Concerto—much of which he composed, in an early form, in 1854, at the age of twenty-one, and completed four years later—is, to my ear, the piece in the standard classical repertory that, more than any other, boils over with the wild energies of youth, with its big dreams and big joys, big sorrows and big ideas, and abrupt eruptions of mixed emotion. It’s a work of Brahms’s own rhapsodically stormy youth, and it reflects a flamboyant, defiant musical swagger. Though already awed by Beethoven’s colossal achievements, Brahms put his concerto out into the world with seeming bravado—as if to say, “My First Piano Concerto is longer, harder, and meatier than Beethoven’s”—and took up his predecessor’s gauntlet by composing it in D minor, the key of Beethoven’s titanic Ninth Symphony.

It’s the ultimate in a young person’s classical music, and it was performed last night, at Alice Tully Hall, by the German pianist Lars Vogt and the Deutsche Kammerphilharmonie Bremen, conducted by Paavo Järvi, with visionary fire and exuberant humor.

As the orchestra’s self-description, “chamber philharmonic,” suggests, it’s a small ensemble—only eighteen violinists, and about fifty-five musicians in all. It’s a young group, and it responds to Järvi like a sports car—and, like a sports car, it gives a heightened feel of the road, of the moment-to-moment physicality of musical performance. The musicians get into it bodily, their heads bopping, a style of performance that’s particularly apt for Brahms. There’s a rock-and-roll element that runs throughout his work, with short, thrusting phrases and the nineteenth-century equivalent of power chords, and Järvi and his orchestra revelled in it. Their vision was matched by that of the pianist, Lars Vogt, who exhibited an imaginative audacity that’s rare in classical music—in music anywhere.Järvi conducted the concerto’s long introduction, its strong opening, with a mercurial plasticity, sculpting phrases and changing tempos with frank and bold flair. When Vogt made his entrance, he did so modestly; he played a Steinway with an unusually bright, bell-like tone, but sounded his notes quietly, to mesh with the orchestra’s intricately detailed voices (in particular the bassoons, basses, and violas), as if to conjure a teeming realm of introspective fantasy.

And then all hell broke loose. When the sprawling first movement, the Maestoso, turned fast and loud, Vogt slammed the keyboard like a man possessed, capturing the nearly demonic element of Brahms’s inner world—a Lisztian wildness without the cackle. In Vogt’s performance, passages of powerful abandon never lost their rocking rhythmic snap, and lyrical passages maintained a firm intellectual command of Brahms’s compositional filigree. The Adagio started at a brisker-than-usual clip that heightened its singability. In lieu of starkness, Vogt and Järvi brought a calm fluidity, a serenity ready to burst with joy and pain alike; that emotional complexity finds its musical expression in subtly daring and modern dissonances, which Vogt brought to the fore.But the shock was the third movement, the motoric Rondo, which Vogt played with a jazzy, dancelike furor. The entire movement—his literal foot-stomping, the sudden syncopations and hairpin-rapid back-and-forths with the orchestra—was a whirl, a mighty expression of the composer’s love of Hungarian and Gypsy music (which he learned about while playing with the violinist Ede Reményi, and later, of course, transmuted into his own Hungarian Dances). I’ve been listening to this concerto obsessively since I was about eighteen; I’ve heard many great recordings and seen an astonishing live performance of it by Peter Serkin (who is among the most innovative classical musicians around), but I’ve never heard anything like what Vogt and the Kammerphilharmonie made of this third movement, which so often comes off as a happy afterthought. Here, the happiness bubbled over into raucous whimsy and actual humor—I had to bite my lip, on several occasions, to suppress my laughter at the inventive wit that Vogt, Järvi, and the musicians discovered in the score, even in its most learned moments (such as the surprising fugue that comes in toward the end).After intermission, Järvi and the orchestra returned to perform Brahms’s Second Symphony, from 1877, which is an altogether different kind of composition, autumnal and rustling with lyrical wind passages. (The Kammerphilharmonie’s wind players are well suited to this music; they have a ripe, juicy, outdoorsy sound. I especially admired the fullness of the solo flute and the oboist’s nectary tone.) In performance, this symphony often comes off as the poised and graceful work of a preternaturally aged composer in his mid-forties. Under Järvi’s guidance, though, the lyricism was pulled taut and the passions were rendered explosive. The exquisitely interpreted quiet sections of the long first movement emphasized the brooding colors of Brahms’s orchestration. When the music built in urgency, Järvi made its outbursts sudden and awesome, with slashing rhythms and harrowingly great contrasts of volume and tempo. Here, too, the small orchestra, with its responsiveness to the conductor and its lack of inhibition, brought something new to the music, baring the frenzies latent in the symphony and in the form-obsessed neoclassicist who wrote it.Seeing this exceptional orchestra, its daring and probing conductor, and the visionary soloist, I wondered whether tradition isn’t worth a little less than it’s valued at. There’s a sense of spiritual wisdom, of vernacular intimacy, in the mid-twentieth-century recordings handed down to us by musicians who may have known Brahms personally (he died in 1897), or knew his friends and disciples, those who were present at premières or early performances of his works. Yet the concert I attended last night offers an idea of “back to Brahms,” a return to an immediate confrontation with the radicality of the music, that suggests a liberating distance from musical teachers, heroes, and legends. This group seemed to play without worrying about Brahms’s acolytes peering over their shoulders; they saw something in his music, and they dared. It’s an approach that runs the risk of utter disaster, and it puts the performers, who expose their musical personalities, their artistic character, at exceptional risk. In this case, the risk brought rare, deep, memorable rewards.

It would be unjust to omit mention of the two encores, a pair of Brahms’s Hungarian Dances, which were played with exaggerated humor by the orchestra and elicited several sly over-the-shoulder winks at the audience from Järvi at moments of idiosyncratic confection. Brahms built these dances from café music, and Järvi honored their lilting, seductive popular quality.P.S.: There’s a story to tell about Brahms and the compositional discipline of his youthful rapture. It coincides peculiarly with a similar story involving Gustave Flaubert, one of his contemporaries. Both the composer and the writer were extravagantly romantic youths. Both fell for older women—Brahms for Clara Schumann, thirteen years his senior, whom he met when he was twenty (she was the wife of his champion, the composer Robert Schumann, and was herself a composer); Flaubert for Élisa Schlésinger, eleven years his senior, whom he met when he was fourteen. Flaubert, who remained in touch with Schlésinger throughout his life, wrote the story of that love into his early works, and then into the first version of “A Sentimental Education,” and then, nearly twenty years later, into the novel’s definitive version. Clara Schumann was Brahms’s musical confidante for much of his life (she died less than a year before he did). And it may well be the case that neither of these affairs was consummated.

На высокой балтийской ноте
Виктор Александров, Пярну (Эстония)
Неэме Ярви

В середине июля на берегах Балтики проходил III международный летний фестиваль Ярви. Приморский городок Пярну – не только туристический, но и культурный центр Эстонии.

Еще в середине 1970-х годов Давид Ойстрах организовал здесь музыкальный фестиваль классической музыки, ярко заявивший о себе на протяжении следующих десятилетий. Сегодня фестивальную эстафету успешно продолжает именитая династия артистов, главой которой является патриарх современной дирижерской школы Неэме Ярви.

Нэеме Ярви: «Постепенно наш фестиваль обрастает все новыми яркими проектами, приезжают новые оркестры, солисты, предлагающие публике интересные и разноплановые программы. В этом году у нас выступили пять оркестров разного уровня.

Пярну становится действительно интернациональным городом, куда специально приезжает огромное количество публики. Люди испытывают наслаждение и восторг, от того, что мы делаем. Ну а мы – исполнители всегда учитываем пройденные этапы концертов и уверенно смотрим вперед, что нам предстоит сделать в следующий раз. Любое сочинение можно хорошо сыграть, если есть взаимопонимание между дирижером и артистами оркестра.

У нас есть творческая содружба между великими исполнителями, которые приезжают в Пярну. Вспомним Давида Ойстраха – великого скрипача мира, каждое лето бывавшего в Пярну. Теперь мы стараемся эту традицию продолжать. Здесь должны быть яркие музыканты современности. Мы работаем с молодыми дирижерами, они бывают на этих концертах и получают колоссальный опыт в профессии. Инструменталисты, которые приезжают в Пярну на наш фестиваль, также получают прекрасную возможность видеть и наблюдать, как рождается музыка»

Художественное руководство фестивалем осуществляет старший сын Неэме, выдающийся дирижер современности Пааво Ярви.

Специально для музыкального форума каждое лето организовывается Фестивальный оркестр Пярну, в котором наряду с эстонскими исполнителями играют музыканты лучших коллективов Европы, включая оркестры Германии и Франции, с которыми регулярно сотрудничает Пааво Ярви.

Пааво Ярви считает такой процесс успешным залогом для развития и укрепления оркестровых традиций.

Пааво Ярви:«Для меня важным фактором является, чтобы люди на этом фестивале находили друг друга, дружили и прекрасно проводили время, без чувства рутинной работы. Музыку надо играть свежо, с энтузиазмом и энергией, но только в хорошей доброжелательной атмосфере.

Я счастлив увидеть большую семью Ярви на фестивале. Около 40 человек нашей династии – все музыканты. Многие из них выступили с нашим оркестром.

У нас традиционно прошел воскресный детский концерт на вилле Аменда. Здесь маленькие дети играли и пели, наблюдать за ними было очень волнительно и в то же время приятно. На фестивале в Пярну у меня нет ни одной свободной минуты, занятость колоссальная. Утром и днем – репетиции, мастер-классы с молодыми дирижерами, подготовка к концертам, вечером – выступления на публике. А после концертов мы продолжаем общаться с гостями и участниками фестиваля в свободной непринужденной обстановке, находясь в одном из уютнейших кафе Пярну. Там люди знакомятся ближе узнают друг друга, обмениваются контактами.

Так что вот эта атмосфера чрезвычайно важна для меня. Фестиваль в Пярну это не только время музыки, но и время встреч с прекрасными людьми, артистами, которых я очень люблю и всегда жду на своих концертах»

Фестиваль имеет еще и просветительскую миссию. В рамках Академии Ярви состоялись мастер-классы для дирижеров и оркестрантов, участниками которых стали 20 человек из разных стран мира.

Среди звездных имен фестиваля – британский виолончелист Стивен Иссерлис, латышская аккордеонистка Ксения Сидорова, американский пианист Александр Торадзе, а также корейская флейтистка Ясмин Чой.

Пааво Ярви пропагандирует музыку современных композиторов балтийского региона, в том числе произведения эстонских авторов.

Пааво Ярви:

«Необходимо хорошо играть музыку уже не только знаменитых, широко известных эстонских композиторов, таких как Арво Пярт, или Эркки-Свен Тююр, но и стараться находить малоизвестные имена, а также давать возможность современным авторам создавать новые сочинения для нас. На сей раз им стал представитель молодого поколения эстонской школы – Тауно Айнтс.

Я считаю, что сегодня новая генерация композиторов уже уходит от такой сериальной, слишком интеллектуальной музыки. Тут на первом плане выступают скорее такие натуральные и музыкальные нюансы – есть ритм, иногда даже мелодия. И это правильный выбор пути…»

В этом году на фестивале в Пярну наряду с произведениями Арво Пярта и Эркки-Свен Тююра прозвучала мировая премьера оркестровой увертюры «Эстония» Тауно Айнтса, написанная специально для Пааво Ярви и Фестивального оркестра Пярну.

Специальным событием фестивальной программы стало исполнение Концерта для аккордеона с оркестром “Prophecy” («Пророчество») Эркки Свен Тююра. Композитор посвятил его финскому аккордеонисту Мика Вяйринену.

Эркки-Свен Тююр:

«Фабула этого произведения заключается в феномене, который мы именуем в разных культурах предсказаниями, пророчествами людей, способных понимать явления, недоступные другим. Я попытался выразить это средствами музыки.

Явления, о которых я говорю – пророчества – это открытый диалог с символами искусства. Внутреннюю суть произведения, канву музыкальной драмы аккумулирует энергия. И в этом отношении я нахожу данный концерт очень естественным.

Мне импонирует виртуозная манера игры молодой аккордеонистки из Латвии Ксении Сидоровой, которая демонстрирует высочайший класс возможностей своего инструмента.

Вообще, произведение в оригинале было создано мной для баяна, не для этого типа аккордеона, на котором играют как на фортепиано. Однако, интерпретация Ксении оказалась на редкость убедительной, хотя я очень волновался по поводу сложных интервальных скачков.

Но она блестяще преодолела эти трудности, и произведение засверкало новыми красками, что стало для меня неожиданным сюрпризом».

Действительно, Ксения Сидорова буквально зажгла зал своим безупречным исполнением концерта Э. С. Тююра. Ее потрясающая внешность, элегантность и уверенность удачно сочетаются с музыкальным талантом. Критики единогласно признают, что Ксении удается невероятным образом оживлять традиционное звучание аккордеона, придавая ему особую экспрессивность и колорит.

Ксения Сидорова:

«С Пааво Ярви работать было просто одно удовольствие. Необычайная дирижерская харизма нисколько не мешает ему оставаться приятным и доброжелательным человеком. Когда играешь с ним на одной сцене, испытываешь удовлетворение и комфорт.

В сложнейшем Концерте для аккордеона Э. С. Тююра ощущается естественность процесса, все время есть какое-то внутреннее стремление. И то, что случилось сегодня на концерте, можно считать продолжением нашего успешного музыкального путешествия, неким органичным продолжением репетиционной работы.

С Тююром мы очень хорошо знакомы. Два года назад, когда я исполняла его Концерт в Риге, он тоже приезжал туда. И в этот раз я очень рада была его увидеть в Пярну и продолжить работу над сочинением, подразумевающем всегда какие-то определенные смены деталей и настроений…»

В рамках пярнусского фестиваля также выступили латвийские музыкальные коллективы.

На открытии в Концертхаусе Неэме Ярви продирижировал Латвийским национальным симфоническим оркестром программу из сочинений Рихарда Штрауса, посвященную 150-летию со дня рождения композитора. А на следующий день Пааво Ярви был за пультом оркестра «Рига симфониетта», год назад выступившим в Пярну с младшим братом Пааво – Кристианом Ярви.

Международный летний фестиваль Ярви завершился гала-концертом Фестивального оркестра Пярну под управлением Пааво Ярви. Программа оказалась на редкость цельной и содержательной.

В первом отделении после романтических нот вальса И. Штрауса (сына) «На прекрасном голубом Дунае» прозвучал Концерт для виолончели с оркестром Уильяма Уолтона. Солистом в произведении английского композитора XX века выступил один из лучших британских виолончелистов современности Стивен Иссерлис, с которым Пааво Ярви часто сотрудничает в совместных проектах.

В той же программе эстонский маэстро обратился к нечасто звучащей сегодня на концертных сценах мира – Шестой симфонии А. Дворжака, ничуть не уступающей по красоте и богатству мелодий знаменитой Девятой симфонии «Из Нового света» чешского классика.

Оркестр под чутким руководством Пааво Ярви порадовал своей интеллектуальной игрой, прозрачностью фактуры и необычайной самоотдачей во время исполнения.

German orchestra makes the most of its resources

Paavo Järvi and the 51 players of the Deutsche Kammerphilharmonie Bremen returned to the Lanaudière Festival on Saturday night at the Fernand Lindsay Amphitheatre.
Photograph by: julia baier , Deutsche Kammerphilharmonie Bremen

JOLIETTE — Almost customary these days in early 19th-century symphonic repertoire, chamber orchestras are still generally thought to be too light for Brahms. Paavo Järvi and the 51 players of the Deutsche Kammerphilharmonie Bremen have their own ideas, and made them blazingly clear in a return visit to the Lanaudière Festival on Saturday night at the Fernand Lindsay Amphitheatre.

The program coupled the First Piano Concerto with the Second Symphony. Tonal layout in each made ample amends for the loss of heft. Yes, we might have lowered our expectations at the fortissimo start of the concerto — one “f” now trading as two — but purity of the string tone communicated its own kind of power.

One might say the same of the lucid sounds Lars Vogt drew from the Yamaha piano. Chords were structured. Bass and treble were balanced rather than fused. Not that there was anything academic about this German’s approach. The outer movements were properly muscular and the Adagio was full of deep thoughts.

That slow movement at points hovered near edge of audibility. Violins dropped below the threshold for a moment in the opening minute of the symphony. But the inherent beauty of the Bremen sound kept interest keen, as did the crisp phrases and many tempo adjustments Järvi (a demonstrative maestro) summoned from the podium. The lullaby-like second theme of the first movement can be a sentimental flood. Here it was a sequence of gently turbulent eddies.

Was all this detail a consequence of playing with smaller forces? More like a requirement. If there is less sonority to coast on, the urge to articulate is naturally heightened, at fresh rather than languorous tempos.

Fine individual performances in the symphony included a sweet oboe solo in the Allegretto grazioso. This was a big night for horns, especially the principal, who produced a tone that was intimate and faraway at once. Full marks also to the timpanist in the concerto. (Happily, his were the only thunderstorms on a threatening evening.)

The crowd was enthusiastic. Two Hungarian Dances were given as encores. Tempo stretches became extravagant, as did the conductor’s Mr. Bean pouts and grimaces. All good fun, but I think this music, light as it is, deserves a little more respect.

One downside to the evening was the dance music filtering into the site from an adjacent property during the concerto. The Festival really must send a delegation to these people. Why not offer them free tickets?

Japanese critics voted for best versions EVER of the Beethoven Symphonies, Paavo/DKAM has 4 of the nine, also Overtures, and 2nd position in 5th and 9th symphonies

DKPB Beethoven have occupied a good positioning in the poll by Japanese critics/journalists to choose “the best recorded version of” particular work. They chose Paavo/DKAM versions as the best of Beethoven 1, 2, 3, 8 and Overtures. Even on other symphonies, in No. 9, they chose Paavo the second to Furtwangler/Bayreuth recording.

Saturday, August 02, 2014

Entretien - La musique classique est malade du marketing, déplore Paavo Järvi

Le Devoir
Christophe Huss

"J'observe partout une forte pression pour marginaliser la musique classique. Je n'entends parler que de box-office, de ce qui se vend et de ce qui ne se vend pas. La tendance à pousser le classique dans la direction de la pop est fondamentalement mauvaise et contre-productive. "
Paavo Järvi, 51 ans, est l'un des dix chefs les plus éminents de notre temps. Directeur musical de l'Orchestre de Paris, du meilleur orchestre d'Asie, celui de la NHK à Tokyo, et directeur artistique, depuis 10 ans, de la Deutsche Kammerphilharmonie de Brême, il dirigera cette fin de semaine au Festival de Lanaudière deux concerts consacrés à Johannes Brahms.
" On ne fait du bien à personne pour le futur de la musique en gardant les yeux rivés sur l'historique des statistiques de vente et en ressassant " Beethoven ça vend et Hindemith ça ne vend pas " ", s'insurge Paavo Järvi, interrogé par Le Devoir.
Créativité et compétence
Pour Paavo Järvi, il n'y a toutefois pas une fatalité à voir la musique classique s'enliser définitivement en tournant sur un même répertoire. " C'est quoi cette fatalité voulant que Glazounov soit un compositeur de second ordre ? Glazounov dirigé avec de l'imagination peut devenir un joyau. " Prenant exemple sur le festival qu'il dirige en Estonie, et dont il arrive, Paavo Järvi constate : " Nous jouons du répertoire méconnu et tout le monde apprécie parce que c'est bien fait et que les concerts n'ont pas été programmés en fonction de recherches marketing. " Il voit dans l'originalité une clé pour réveiller le ronron des concerts : " Les orchestres qui, à Londres, gagnent en audience sont ceux qui font des programmations osées et puissantes. Par exemple Vladimir Jurowski au Philharmonique de Londres. Il demande aux gens de lui faire confiance, le public suit, les médias prêtent davantage attention, et grâce à cette attention, in fine l'orchestre collecte plus de dons. "
L'un des principaux freins à tout cela est limpide aux yeux du chef : " On ne s'interroge pas assez sur les vraies compétences des administrateurs artistiques des orchestres ; ceux qui, dans les bureaux, composent les saisons. La majorité des saisons sont sinistres. " Pour le chef, l'important n'est pas ce qu'on fait, mais comment on le fait. Le pire à ses yeux, c'est l'originalité de façade : " Telle symphonie de Martinu n'a pas été jouée depuis longtemps. Et là, on la fourgue à un pauvre chef invité qui n'a aucune affinité avec ce compositeur et qui sait qu'il n'aura le contrat que s'il dirige cette symphonie. Ça va être médiocre et, après, les gens vont dire : " Vous voyez, Martinu ce n'est pas si intéressant ". Il faut trouver qui fait bien quoi. Pour cela, il faut connaître la musique et ne pas prendre, par exemple, comme je l'ai déjà vu, le titre d'une œuvre pour le nom d'un compositeur. C'est pour cela que les gens qui administrent les orchestres ne doivent pas être que des statisticiens. "
Désormais, le temps du ronronnement est passé et celui qui reste est compté, parce que, pendant ce temps, le public se réduit. Paavo Järvi, qui sillonne le monde et a oeuvré pendant dix ans (2001-2011) à la tête de l'Orchestre de Cincinnati, nous en livre sa vision qu'il qualifie lui-même de " candide ", mais qui n'en est pas moins abrasive : " D'après mon expérience, le seul pays qui a un vrai et profond respect de la musique classique est le Japon. On peut placer derrière l'Allemagne, car la musique y est encore part de l'histoire. Le public américain considère la musique comme un divertissement d'après-souper et les vrais amateurs cultivés y sont une espèce en voie de disparition. En Europe de l'Ouest, cela varie. En France, il y a un public, mais je ne sens pas une identification culturelle profonde avec la musique classique. Aller au concert est surtout une sortie prestigieuse. Évidemment il y a toujours et partout un noyau d'amateurs, mais je pense que leur nombre rétrécit. "
L'Amérique ne manque pas à Paavo Järvi. " J'ai eu une magnifique période à Cincinnati. J'ai appris beaucoup en tant que directeur musical, mais je ne suis pas nostalgique de la manière dont fonctionnent les orchestres d'Amérique du Nord. Ma vie à Cincinnati était à 80 % -- et je n'exagère pas ! -- extra-musicale : du marketing et de la collecte de fonds... surtout de la collecte de fonds, car, finalement, tout tourne autour des collectes de fonds. "
L'îlot allemand
Comment un chef peut-il améliorer les choses ? " La seule chose que je peux faire m'est propre. C'est de créer un environnement dans lequel je peux faire ce que je pense être bon. C'est pour cela que j'ai réduit considérablement mes activités de chef invité et que j'ai accepté plusieurs postes. La Deutsche Kammerphilharmonie [DKP] me permet de travailler les oeuvres de la période classique et préromantique ; à Paris, je dirige le répertoire français et du XXe siècle, à Francfort, entre 2006 et 2014, j'ai fait tout Mahler et Bruckner... Ma vie personnelle est variée et gratifiante, car je suis en mesure de choisir mes projets. "
Dans cet écosystème, la Deutsche Kammerphilharmonie, avec laquelle Paavo Järvi se produira à Lanaudière, est un laboratoire idéal et essentiel. " Tout ce que j'ai appris avec la DKP fait partie de moi et peut être appliqué à d'autres orchestres. Il n'est pas question de faire la même chose, mais j'ai dirigé la 7e symphonie de Beethoven à Paris. Nous avons adopté la même disposition sur scène, j'ai demandé des trompettes naturelles et des timbales baroques. Ce n'était pas la même chose, mais le résultat était excitant. "
Chez elle, à Brême, dans le nord de l'Allemagne, la DKP est idolâtrée : " Nous n'avons pas un " public " ; nous avons un fan-club et des listes d'attente qui s'allongent pour les abonnements. C'est amusant : ailleurs en Allemagne, ils ont entendu le buzz autour de nous, mais ils se demandent, surtout à Munich, Berlin ou Francfort, comment quelque chose qui se fait à Brême peut être vraiment bon ! On trouve en Allemagne des sceptiques et des convertis. D'un autre côté, il y a un 3e public, absolument convaincu : les Japonais, et de plus en plus d'autres pays d'Asie, ainsi que quelques foyers en Amérique du Nord, dont Lanaudière. Ils ne nous invitent pas pour le glamour, mais pour ce qui s'est passé dans les concerts précédents. La variété de ce public nous défie et nous empêche de nous reposer en nous disant " c'est gagné ! " "
Numéro de document : news·20140731·LE·2014-07-31_414784

Schumann : Ouverture, Scherzo et Finale. Konzertstück pour quatre cors. Symphonie no 4, Paavo Järvi, Deutsche Kammerphilharmonie
Christophe Huss

N'imaginez surtout pas que Sony Classical, censé distribuer ce disque, se soucie de quelque façon de Paavo Järvi. Ce CD ne nous est pas davantage parvenu que les précédents de ce chef. C'est pour l'avoir acquis à l'étranger que nous pouvons vous le présenter à la veille des concerts de Lanaudière. Par bonheur, le plus grand revendeur Internet importe désormais à prix raisonnable au Canada ce dernier volume de l'intégrale Schumann de Paavo Järvi et la Deutsche Kammerphilharmonie, qui ont choisi d'étaler l'entreprise en trois CD et d'inclure des compléments, tel le Konzertstück pour quatre cors, ici littéralement décapé. Quant à la Symphonie no 4 (version finale), on y retrouve les vertus d'énergie, d'élasticité et de lisibilité inhérentes au mariage Järvi-Kammerphilharmonie. Avec Järvi, Nézet-Séguin et Zacharias (Orchestre de chambre de Lausanne, MDG) Schumann a gagné trois nouvelles intégrales éminentes.

Hindemith-Tamestit, Sonates op. 11 no 4 et op. 25 no 1. Der Schwanendreher. Trauermusik, Antoine Tametit, Marcus Hadulla, Paavo Järvi
Christophe Huss
Hindemith-Tamestit, Sonates op. 11 no 4 et op. 25 no 1. Der Schwanendreher. Trauermusik
Antoine Tamestit, Markus Hadulla, Paavo Järvi. Naïve V 5329.
Ce disque comprend des oeuvres éminentes pour alto de Paul Hindemith (1895-1963), lui-même altiste. Aux côtés d’Antoine Tamestit, l’un des trois plus grands altistes en activité, il implique, dans Schwanendreher (Le joueur de vielle, un concerto pour alto) et la brève mais poignante Trauermusik (Musique funèbre), le partenariat de Paavo Järvi à la tête de l’Orchestre de la Radio de Francfort, qu’il vient de quitter. Järvi tisse autour de l’instrument soliste une magnifique nappe sonore faite d’ombres, sans pousser outre mesure le dramatisme, laissant vraiment chanter le soliste dans le choral final de la Musique funèbre. Le programme absolument parfait fera découvrir à beaucoup de mélomanes une très admirable et finement ciselée sonate pour alto et piano. La Sonate pour alto seul est naturellement plus austère. La prise de son, hélas, est très proche du soliste et capte sa respiration.
Antoine Tamestit - Choral final de la Musique funèbre, Hindemith